Неточные совпадения
«Увидеть барский дом нельзя ли?» —
Спросила Таня. Поскорей
К Анисье дети побежали
У ней ключи взять от сеней;
Анисья тотчас к ней явилась,
И дверь пред ними отворилась,
И Таня входит в дом пустой,
Где
жил недавно наш герой.
Она глядит: забытый в зале
Кий на бильярде отдыхал,
На смятом канапе лежал
Манежный хлыстик. Таня дале;
Старушка ей: «А вот камин;
Здесь барин сиживал один.
Вынесет сам его Яков, уложит,
Сам на долгушке свезет до сестры,
Сам до
старушки добраться поможет,
Так они
жили ладком — до поры…
— Благодарствуйте, что сдержали слово, — начала она, — погостите у меня: здесь, право, недурно. Я вас познакомлю с моей сестрою, она хорошо играет на фортепьяно. Вам, мсьё Базаров, это все равно; но вы, мсьё Кирсанов, кажется, любите музыку; кроме сестры, у меня
живет старушка тетка, да сосед один иногда наезжает в карты играть: вот и все наше общество. А теперь сядем.
— Вот я была в театральной школе для того, чтоб не
жить дома, и потому, что я не люблю никаких акушерских наук, микроскопов и все это, — заговорила Лидия раздумчиво, негромко. — У меня есть подруга с микроскопом, она верит в него, как
старушка в причастие святых тайн. Но в микроскоп не видно ни бога, ни дьявола.
Княгиня была востроносая, худенькая
старушка, в темном платье, в кружевах, в большом чепце, с сухими, костлявыми, маленькими руками, переплетенными синими
жилами, и со множеством старинных перстней на пальцах.
Судьбе и этого было мало. Зачем в самом деле так долго зажилась
старушка мать? Видела конец ссылки, видела своих детей во всей красоте юности, во всем блеске таланта, чего было
жить еще! Кто дорожит счастием, тот должен искать ранней смерти. Хронического счастья так же нет, как нетающего льда.
Надежда Васильевна долго не соглашалась взять на себя такую обузу, но когда Нагибин стал ее просить со слезами на глазах, она согласилась. Чтобы не скучно было
жить одной в Гарчиках, Надежда Васильевна написала письмо
старушке Колпаковой, приглашая ее к себе хотя на время.
— Матушка ты наша, Надежда Васильевна, — говорила одна сгорбленная
старушка, — ты
поживи с нами подоле, так ее своими глазыньками увидишь. Мужику какое житье: знает он свою пашню да лошадь, а баба весь дом везет, в поле колотится в страду, как каторжная, да с ребятишками смертыньку постоянную принимает.
Надежда Васильевна провела отца в заднюю половину флигелька, где она занимала две крошечных комнатки; в одной
жила сама с Маней, а в другой Павла Ивановна.
Старушка узнала по голосу Василия Назарыча и другим ходом вышла в сени, чтобы не помешать первым минутам этого свидания.
Старушка Рогожина продолжает
жить на свете и как будто вспоминает иногда про любимого сына Парфена, но неясно: бог спас ее ум и сердце от сознания ужаса, посетившего грустный дом ее.
Старушка любила пожаловаться новому зятю на его предшественников, а он так хорошо умел слушать ее старческую болтовню. Да и вообще аккуратный человек, как его ни поверни. Анфусе Гавриловне иногда делалось смешно над Агнией, как она ухаживала за мужем, — так в глаза и смотрит. Насиделась в девках-то, так оно и любопытно с своим собственным мужем
пожить.
Спорить и прекословить мужу Анфуса Гавриловна теперь не смела и даже была рада этому, потому что все-таки в дому был настоящий хозяин, а не прежний пьяница. Хоть на старости лет
пожить по-настоящему, как добрые люди
живут. Теперь
старушка часто ездила навещать Симу, благо мужа не было дома. Там к чему-то околачивалась Харитина. Так и юлит, так и шмыгает глазами, бесстыжая.
— Так уж, пожалуйста. Я вполне надеюсь, — сказал отец Прохор. — А у Сивковых как будет вам угодно — к батюшке ли напишите, чтобы кто-нибудь приезжал за вами, или одни поезжайте. Сивковы дадут
старушку проводить — сродница ихняя
живет у них в доме, добрая, угодливая, Акулиной Егоровной зовут. Дорожное дело знакомо ей — всю, почитай, Россию не раз изъездила из конца в конец по богомольям. У Сивковых и к дороге сготовитесь, надо ведь вам белья, платья купить. Деньги-то у вас есть на покупку и на дорогу?
И никто меня не видывал, опричь хозяев да одной
старушки, что
жила при мне.
Так звали тетеньку Раису Порфирьевну Ахлопину за ее гостеприимство и любовь к лакомому куску.
Жила она от нас далеко, в Р., с лишком в полутораста верстах, вследствие чего мы очень редко видались.
Старушка, однако ж, не забывала нас и ко дню ангелов и рождений аккуратно присылала братцу и сестрице поздравительные письма. Разумеется, ей отвечали тем же.
— Господи! Хотя бы часок один в том граде пребыть, посмотреть бы, как
живут там блаженные-то… Чать, тоже хозяйствуют?.. Прядут бабы-то там?.. Коровушки-то есть у них?.. — сердечно вздыхая, спрашивала у людей
старушка в синем сарафане и черном платке.
Евдокеюшку послать — Виринеюшки жаль: восемь годов она сряду в читалках
жила, много пользы принесла обители, и матушке Виринее я святое обещанье дала, что на дальнюю службу племянницу ее больше не потребую… и что там ни будь, а старого друга, добрую мою
старушку, мать Виринею, не оскорблю…
— Нет, Максимыч, не говори, — молвила Аксинья Захаровна. — Совсем помирает, лежит без памяти… А Марья-то Гавриловна!.. греховодница эдакая, — промолвила
старушка, всхлипывая. — Перед смертью-то старицу поганить вздумала: лекарь в Комарове
живет, лечит матушку-то.
Живя у матушки моей, еще в январе 1863 года, я предлагал ей поселиться в Нижнем. Тогда сестра моя оставалась подолгу в деревне с своим мужем, и мне искренно хотелось остаться на неопределенное время при моей
старушке.
Его не было дома, когда я поднялся к нему на его вышку. Меня приняла
старушка, которую я сначала принял за прислугу. Сколько помню, это была его тетка. Не знаю, жива ли была в то время его мать. Отец
жил в Ницце, где занимался торговлей вином и оливковым маслом, и пережил сына. Он был
жив еще к тем годам, когда я стал проводить зимы на Французской Ривьере.
Старушкой, лет через тридцать, она
жила в Бадене, и я увидал в ней какую-то Наину из „Руслана и Людмилы“.
Так мы расстались. С этих пор
Живу в моем уединенье
С разочарованной душой;
И в мире старцу утешенье
Природа, мудрость и покой.
Уже зовет меня могила;
Но чувства прежние свои
Еще
старушка не забыла
И пламя позднее любви
С досады в злобу превратила.
Душою черной зло любя,
Колдунья старая, конечно,
Возненавидит и тебя;
Но горе на земле не вечно».
— Что ж… и бабушке у нас место найдется. (Признаться, мысль о бабушке меня сильно покоробила.) А не захочет она у нас
жить, так во всяком городе есть такие дома… они называются богадельнями… где таким
старушкам дают и покой, и уход внимательный…
А у него, оказывается, была
старушка мать и сестра, старая барышня, которые с ним
жили, вот как у нашего Михина…
Все это придавало двору весьма оживленный вид и делало его как бы похожим на скит раскольничий, тем более, что во всех этих флигельках
проживали какие-то все
старушки, называвшие себя богаделенками Екатерины Филипповны.
— Мамаша вовсе не останется одна! — поспешила она с этой стороны успокоить Сусанну. — Она будет
жить с вами; вы и Егор Егорыч будете нежными детьми к ней, — чего ж
старушке больше?
В молодости я знал одну почтенную
старушку (фамилия ее была Терпугова), обладательницу значительного имения и большую охотницу до гражданских процессов, которая до смерти своей
прожила в полном неведении о «государстве», несмотря на то, что сам губернатор, встречаясь с нею, считал долгом целовать у нее ручку.
На другой же день она поехала к Елизавете Федоровне Аракчеевой, но узнала от хозяина дома, где она
жила, что
старушка переехала на постоянное жительство в Тихвин; Ольга Николаевна послала ей длинное письмо, но оно осталось без ответа, доставив Хвостовой около месяца маленькой надежды.
Девять лет
прожила старушка в семье Хомутовых и умерла, когда ее воспитаннице минуло семнадцать лет, подарив ей перед смертью свою библиотеку, кольцо из волос Шарлотты Корде, присланное покойной из Парижа ее двоюродным внуком, также погибшим или пропавшим без вести во время первой революции, что служило неистощимою темой для разговоров между ученицей и воспитательницей, причем последняя описывала своего «brave petit fils» яркими красками безграничной любви.
Парасковья Ивановна была почтенная
старушка раскольничьего склада, очень строгая и домовитая. Детей у них не было, и старики
жили как-то особенно дружно, точно сироты, что иногда бывает с бездетными парами. Высокая и плотная, Парасковья Ивановна сохранилась не по годам и держалась в сторонке от жен других заводских служащих. Она была из богатой купеческой семьи с Мурмоса и крепко держалась своей старой веры.
— Вот и с
старушкой кстати прощусь, — говорил за чаем Груздев с грустью в голосе. — Корень была, а не женщина… Когда я еще босиком бегал по пристани, так она частенько началила меня… То за вихры поймает, то подзатыльника хорошего даст. Ох, жизнь наша, Петр Елисеич… Сколько ни
живи, а все помирать придется. Говори мне спасибо, Петр Елисеич, что я тогда тебя помирил с матерью. Помнишь? Ежели и помрет
старушка, все же одним грехом у тебя меньше. Мать — первое дело…
— Не могу я
жить без этой Нюрочки, — шептала
старушка, закрывая лицо руками. — Точно вот она моя дочь. Даже вздрогну, как она войдет в комнату, и все ее жду.
— А как старушка-то Василиса Корниловна будет рада! — продолжала свою мысль Анфиса Егоровна. — На старости лет вместе бы со всеми детьми
пожила. Тоже черпнула она горя в свою долю, а теперь порадуется.
Саженях в семидесяти от монастырской стены, подле березовой рощицы, среди зеленого луга, стоит пустая хижина, без дверей, без окончин, без полу; кровля давно сгнила и обвалилась. В этой хижине лет за тридцать перед сим
жила прекрасная, любезная Лиза с
старушкою, матерью своею.
Жили у нас, ваше благородие, в городе барышни, а мы у них в кучерах наймовались;
жили старушки смирно, богу молились, капитал сберегали-с…
Манефа Ивановна,
старушка, точно у меня
живет, однако не в любовницах, а в домоправительницах.
Из Одинцова поехал в Каменку. Там хозяйничал мамин брат, дядя Саша, а в отдельном флигеле
жила бывшая владелица имения, „баба-Настя“ — сестра бабушки, моя крестная мать, добрая и простая
старушка с умными глазами. Тут-то уж, конечно, можно и нужно было расцеловаться с нею по-хорошему. Но я обжегся на молоке, губы еще были в пузырях. И я поздоровался с нею — за руку! Пожал руку. Видел ее огорченные и удивленные глаза и понял, что опять сделал глупость.
Умер он в 1919 году в Финляндии. От разрыва сердца, внезапно. Не на своей даче, а у одного знакомого. Вскоре после этого жена его с семьей уехала за границу. На даче Андреева осталась
жить его старушка-мать, Настасья Николаевна. После смерти сына она слегка помешалась. Каждое утро приходила в огромный натопленный кабинет Леонида Николаевича, разговаривала с ним, читала ему газеты. Однажды ее нашли во флигеле дачи мертвой.
Старушки при попечении княгини
жили, по народному выражению, «как у Христа за пазухой».
Лекция. Очень странно, что из сверкающего аппарата — не металлический, как обычно, а какой-то мягкий, мохнатый, моховой голос. Женский — мне мелькает она такою, какою когда-то
жила маленькая — крючочек-старушка, вроде той — у Древнего Дома.
Добрая
старушка, несмотря на то, что двадцать пять лет
прожила с мужем, еще плохо знала его.
Там тоже
жила одна
старушка, капитанша, и
жил отставной чиновник, и все приходил пьяный, и всякую ночь кричал и шумел.
Она
жила со
старушкой матерью на Торговой улице, в небольшой уютненькой квартирке и, конечно, в добавление к своему скудному балетному жалованью, пользовалась помощью Михаила Дмитриевича.
Когда мадемуазель Эрнестина,
прожив три года, уехала за границу, он был неутешен, не хотел слушаться новой гувернантки,
старушки Пикар, и с того времени начались проявления его несдержанности, прямо необузданности — черты, которые — он сам сознавал это — остались до сих пор в его характере.
Виновник же этой тревоги мчался в курьерском поезде, туда, в Западную Европу, где он делался, по его мнению, вольной птицей, где он будет
жить как хочет, как ему нравится, не подвергаясь пересудам разных чопорных
старушек, провинциальных кумушек, которым все надо знать, во все сунуть свой нос.
Профессор больше не женился и детей не имел. Был очень вспыльчив, но отходчив, любил чай с морошкой,
жил на Пречистенке, в квартире из 5 комнат, одну из которых занимала сухенькая
старушка, экономка Марья Степановна, ходившая за профессором, как нянька.
Через четверть часа наш «счастливец поневоле», переодевшись в парадную форму, уже летел во весь дух в подбитой ветром шинельке и с неуклюжим кивером на голове на Английский проспект, где в небольшой уютной квартирке третьего этажа
жили самые дорогие для него на свете существа: мать, старшая сестра Маруся, брат Костя, четырнадцатилетний гимназист, и ветхая
старушка — няня Матрена с большим носом и крупной бородавкой на морщинистой и старчески румяной щеке.
В надворном флигеле
жили служащие,
старушки на пенсии с моськами и болонками и мелкие актеры казенных театров. В главном же доме тоже десятилетиями квартировали учителя, профессора, адвокаты, более крупные служащие и чиновники. Так, помню, там
жили профессор-гинеколог Шатерников, известный детский врач В.Ф. Томас, сотрудник «Русских ведомостей» доктор В.А. Воробьев. Тихие были номера.
Жили скромно. Кто готовил на керосинке, кто брал готовые очень дешевые и очень хорошие обеды из кухни при номерах.
Умер мой дед, и по летам я
жил в Деревеньке, небольшой усадьбе моей новой бабушки Марфы Яковлевны Разнатовской, добродушнейшей полной
старушки, совсем непохожей на важную помещицу-барыню.
Марья Петровна благодарит вас за письмо.
Старушка, ровесница Louis Philippe, очень довольна, что работа ее вам понравилась, и ей несколько приятно, что в Тобольске умеют ценить наши изделия. Мы необыкновенно ладно
живем. Она ко мне привыкла и я к ней. Дети и няньки со мной в дружбе. К счастию, между последними нет красавиц — иначе беда бы моему трепещущему сердцу, которое под холодною моею наружностию имеет свой голос…